Приветствую Вас ГостьПонедельник, 19.02.2018, 05:01


Блог

Главная » 2014 » Ноябрь » 15 » Интервью И.Лысова о Достоевском
06:20
Интервью И.Лысова о Достоевском

- Добрый вечер! В студии Ирина Кленская и Игорь Лысов – художественный руководитель Творческой лаборатории театра Школы драматического искусства.

     Игорь Лысов поставил спектакль “Кроткая“ по повести Федора Михайловича Достоевского. Итак, много обнажилось разных тем, проблем, вопросов, о которых хочется поговорить.

- Достоевский – это не почему вдруг. Еще лет 20 назад я в одном интервью сказал, что хочу быть тем режиссером, который как-то прикоснется на театральных подмостках ко всему Достоевскому.  

- Не страшно?

- Нет, страшно. Страшно, но я этого уже не боюсь, потому что я уже столько от него получил, от Достоевского – и плохого, и хорошего, так что  уже не боюсь. Я знаю, на что я иду. Да, это для меня очень большой человек, великий человек.

- А в чем конкретно для вас лично его величие? Ведь это же очень интимное влияние  -  автора на режиссера, автора на человека.

- Я в Достоевском вижу, в очень сложных формулировках, в очень сложных,  сложнее чем в библейских формулировках, истины библейские, и, одновременно, уличные.

- Ну, например?

- Например, князь Мышкин. Это уличный сумасшедший, и многие его связывают с высшими силами… связывают. Для меня, например, существует такой диалог… если вам будет интересно. Представим себе ”Горе от ума”, когда некто русский уехал за границу, потом вернулся, сошел с ума и уехал обратно. Чацкий…

     Потом возьмите, например, условно, метафизически… его сын вернулся в Россию, сошел с ума, вернулся обратно, в Швейцарию. Это уже князь Мышкин.

     Возьмите Антона Павловича Чехова, когда их дочь, внучка Чацкого, уже не захотела вернуться в Россию, но ее насильно привезли, эту Гриневскую, которая сошла здесь с ума и вернулась обратно.

- То есть, здесь жить нельзя?

- Определенной группе людей нельзя.

- Какой?

- Ну, той, которая не философы и не герои. Ведь обыкновенный человек, он хочет тихого физического комфорта, а необыкновенный человек хочет духовного устремления, энергии… В России могут жить герои и философы…

- Философы?

- Для простого понимания это необыкновенные люди. Они здесь могут жить. Более того – они, мне кажется, и должны здесь жить. Где им еще жить?

- Он они не живут…

- Это плохо.

- Ну, вот вы решились об этом подумать и вот “Кроткая”, она человек какой?

- Я как раз и хотел для себя выяснить это вместе с группой актеров, с которыми я работаю. Выяснить, что такое “Кроткая”.

- И, что такое кротость, да?

- Да, и что такое кротость. Кротость это синоним смирения, или это не синоним смирения? Я думаю, что это не синоним смирения. Кротость это определенный тип вожделения. Как Кроткая сказала “Другие – нет, что дадут. Возмущались там, еще чего-то”. А Кроткая говорит “Нет, я смиренно брала то, что мне дают”.

     Это был ее вызов. Этим-то он был привлечен. Именно сознательной кротостью он был привлечен. Господин, я до сих пор не знаю, как его зовут… потому, что там нигде не написано.

- Не написано…

- Ну, не суть. Этот ростовщик, да, бывший военный, офицер.

- А что с ним-то произошло? Ведь тоже встреча такая странная. Он тоже перевернул свой мир. Как вам кажется?

- Он сильно перевернул свой мир. С ним произошла определенная любовь, но понимаете в чем дело?

     Его гордыня, его какой-то сумасшедший внутренний мир, который возник от различных ударов судьбы. От обвинений в дешевом поведении офицера. От унижения, которое он испытывал, когда ушел из полка. От того, когда он испытывал на себе косые взгляды, когда только становился ростовщиком, и вот эту гордыню, которую он удержал, она равна кротости Кроткой.

- Как интересно! То есть, это одна и та же страсть?

- Одна и та же страсть. Одна и та же страсть… сухая, которая иссушает человека до бесконечности. Понимаете? Когда полюбят эти два сумасшедших, фантастических существа, потому что “Кроткая” все же называется фантастической повестью неслучайно.

     Это фантастические существа. Эти существа не должны были встретиться, это волею Достоевского два существа встретились. Это места, понимаете? Многие девочки определенного внутреннего психического склада не выносят общения со сверстниками. Они жаждут другого мужского… Они почти жаждут отцовства в мужчине. Есть мужчины, которые жаждут… дочеризм, что ли, да?

- Угу, которому не нужна женщина, а нужна девочка.

- Да.

- Ну, эта история набоковской Лолиты.

- Да. История Набокова правильная. Она сексуальная или физиологическая. А здесь речь идет о ментальности, о духовности. Конечно, и сексуальность… но уж очень во вторую очередь. Лолита – великое открытие Набокова. Он открыл миру то, что в свое время Николай Кузанский открыл. Подсознание… ну, в смысле, второе “я”. С чего и началась психология. Набоков открыл этот мощнейший мир лолитизма… Лолиту.

- Влечение к молодости, к другому миру?

- Да.

- Это же не к девочке влечение только, это влечение к бессмертию, может быть. Я удержусь.

- Может быть и так. Мы приучены Васильевым к сценическим подмосткам не как к прогнившим доскам. Не как к темноте закулисья. А к свету. У нас в театре нету места, где можно спрятаться за кулисами. Этого места нету… где можно, там чертыхнуться, отереть лоб, выпить и так далее… полюбезничать, поскабрезничать… этого нет! У нас нет этих кулис.

- Это специально?

- Да. Это специально.

- Для чего?

- Для того, чтоб был только свет.

- И актер…

- Да. И больше ничего.

- А что происходит, интересно, с актером? Это же такой странный и удивительный механизм-  актерская психика, актерское состояние. Он рядом с другим – неактерской жизнью. Как он существует?

- Как с неактерской жизнью? Трудно…

- А со зрителями?

- Со зрителями? Это уж особенная статья. Зритель же ведь как? Что такое зритель? Это часть спектакля. Это когда накрывает чем-то не территорию сцены, а территорию театра. Театр и сцена – это единая территория. Зрительный зал и сцена – это единая территория. Помню, как Васильева все время ругали за то, что он не любит зрителя, а он не отделял… Понимаете, в чем дело? Никто его не понимал, потому что он когда то говорил: “Если дерево в тайге упало и его никто не видел – звук был, падающего дерева, или нет?”. Понимаете? Это как сказать, но ведь все-таки звук же был, хотя никто его не видел. Так вот спектакль, когда нет никакого зрителя в зрительном зале, он существует или не существует? Существует. А в присутствии зрителя он существует? Он тоже существует. Так вот, чтобы доказать, что он существует и без наблюдателя, нужно иметь такой спектакль, который может существовать и без наблюдателя. Как картина, как живопись.

- “Кроткая”… вас привлекало это существо фантастическое и вы думали про ее жизнь, и вы думали про свою ведь жизнь.

- Я хочу вам сказать, что будучи взрослым человеком, имеющим взрослых детей, имеющим супругу, что однажды я посадил на колени свою племянницу. Я испытал неимоверную слабость, потому что я не привык к общению с девочкой маленькой. Я привык к общению с взрослой женщиной и с мужчинами, с юношами. Я видел ее глаза, этой девочки, и я понимал, что при определенных стечениях обстоятельств есть люди, которые не могут больше без этого. Я сейчас говорю не про какие-то отклонения, я говорю только про определенного уровня свет.

- То есть, это что-то… другая энергетика?

- Другая Вселенная. Когда ты не испытываешь сексуальных чувств, а разговариваешь с женщиной. Ну, она выглядит как немножко девочка, но есть такие, когда в 15, 16, 17 лет ты можешь не испытывать этого.

- Ну, потом это уже и не важно, в этой ситуации.

- Вообще не важно, да. Но важно в том смысле, что здесь нет каких-либо отклонений… ты не испытываешь этих чувств, понимаете? Ты испытываешь чувство неимоверной ласки, тепла, чего-то непонятного.

- Или чего-то забытого, может быть?

- Или чего-то скорее всего. Ведь все непонятное – это просто забытое.

- Тогда возникает другое отношение к миру. Из-за этой ситуации, да?

- Конечно. Я думаю, что да.

- А какое оно. Это тоже ведь существо фантастическое, кроткое, о котором вы решили выражить… свое впечатление, может быть, да?

- Да. Я хочу вам сказать, что я что-то высказал о себе. Не о мире, а о себе. Потому, что безумие с моей стороны – рассказывать миру о нем самом.

- А о себе, что?

- Вы знаете, мои слова, они банальны. Но мысль будет глубокой, потому что банальность слов заключается в следующем – человек порой догадывается, как ему надо поступить. Но из соображений гордости, субординации, амбиций не ведет себя так. Я хочу вам сказать, что счастлив тот, кому не пришло время испытать совокупность тех возмездий от такого поведения. Герои, каким являются высочайшие умы в нашей стране или во всем мире, иногда получают эту совокупность возмездия в виде…Этот господин получил в виде Кроткой. Достоевский получил это в виде Анны Григорьевны Сниткиной. Кто-то получил в виде чего-то. Кто-то получил в виде Лолиты. Это выдержать невозможно. Получить вдруг, в нутро, Лолиту. Это можно сойти с ума, это переворачивается жизнь… обыкновенная, бытовая. Это переворачивается философская жизнь, если человек имеет отношение к размышлению. Переворачивается художественная жизнь. Переворачивается нравственная, моральная, социальная, житейская жизнь. Если он встречает Лолиту, Анну Григорьевну Сниткину…

- Кроткую.

- Кроткую.

- Но ведь встречает тот, кто готов встретить. Простой, обыкновенный человек ни с того, ни с сего не встретит…

- Обыкновенный человек и не имеет никаких прав ее встретить. На каком основании он встретит? Потому, что у него нет амбиций, у него нет гордыни, у обыкновенного человека. Нету мощного сознания греха. Нету понятия постоянно гложущего, какого-то нравственного червя, нету душераздирающей жажды творчества. Ему нечем поступаться в этой жизни. Он не срывается на жене. А если срывается, то срыв его заключается в том, что на него начальник наорал.

- Вообще…

- Это поведение просто… ну, невыдержанного человека. Когда срываешься на жене от душераздирающих каких-то мыслей… супруга как правило затихает на какое-то время, потому как отдает себе отчет, что это уже не я один говорю. Во мне уже говорит… то, что я называю совокупностью всех возмездий. Понимаете?

- Как здорово сказали – совокупность возмездий! Это совокупность всего того, что не удалось, или наоборот – совокупность всего того, что случилось… и ты не совладал с этим.

- Да, случилось и не совладал. И теперь, раз уж не совладал, ты должен понести какое-то наказание. Какое-то возмездие. Что-то должно с тобой произойти, но не происходит. Простой человек, он как-то потихонечку… и живет среди этих возмездий. Он и не слышит о возмездиях. Часто на кухне говорит: “А что ты хотел? Как получилось, так и поступил.”. Вот и все объяснение. Необычный человек получает всю эту совокупность.

- И как ему с этим жить?

- От этого только умирать, просто. Понимаете, в чем дело? Опять процитирую Анатолия Васильева. Он говорил: “Не гордитесь! Ох как вы хотите умереть от духовного кризиса! Это слишком большая гордыня желать смерти от духовного кризиса!”. Понимаю, что это слишком жирно будет для обыкновенного человека… каким там являюсь, ну, я.

- Ну, в общем… мы все… нам всем ведь хочется быть необыкновенными!

- Я свою обыкновенность знаю, в чем она. Это мое интимное ощущение. Но я, как художник – обыкновенный. Потому, что я не собираюсь ничего выдумывать. Я иду от своих отцов и дедов, и прадедов. Иду по этому пути. Обыкновенный путь художника. И если меня после смерти назовут “Микеланджело” – будет очень здорово. Назовут “Лысовым” будет очень здорово. Мне все равно… я вынужден идти.

- Мне понравилась ваша мысль о том, что кротость – это такая мощная страсть. Это не смирение. Мне это не приходило в голову. Наоборот, казалось, что человек так вот живет, смирившись. А он, значит, не смирился.

- Понимаете, смирение, на мой взгляд, вызывает веру. А кротость искушает очень сильно. Очень сильно искушает. Хочется до такой степени довести свои эксперименты над человеком, чтобы выяснить, до какой же степени у тебя кротость будет… держать тебя. Кротость вызывает очень много агрессии. Потому, что кротость… она демонстративна, а смирение, оно гармонично с каким-то таким паролем, данным нам свыше.

- И оно не выставляется.

- Нет. Кротость… имеет атрибутику внешнюю.

- Она актриса такая, да?

- Не Кроткая, Кротость.

- Актриса, вам кажется?

- Да. Кротость – актриса. Ну, как категория…  

- Да.

- Правильно. Кротость категория актрисы. В смысле, в плохом понимании слова “актриса”.

- А Кроткая?

- Кроткая – не актриса, Кроткая заражена Кротостью. Кротость и гордыня это же две болезни духа, и я не думаю, что это грех – гордыня. Я не могу сказать, я считаю, что это не грех, а болезнь духа. Гниение духа, хотя и называют – грех. А убийство тогда – такой же грех? Нет.

- Вы ее придумывали, эту Кроткую. Значит, какие же там бури внутри идут, этого существа?

- Вот почему, это русский рок. Почему русский рок. Когда-то Ирина Мягкова сказала “Прекращай говорить драматическое поведение, говори современный балет”. Ну, я не знаю как это назвать – то, чем я занимаюсь. Но я могу сказать, что у меня очень много текста идет… как балет. На музыку Юры Шевчука, ДДТ. И я просто беру этот кусок текста, выбрасываю его из лона спектакля и вставляю туда пластическую часть. Физическую часть. Потому, что спектакль ведь идет по нескольким пластам – по ментальному, психическому, физическому. Так вот, я убираю, допустим, ментальный ряд и оставляю физический ряд и психический ряд. В этом мне бесконечно много помогает моя ученица, она же ученица и Славы Какорина – Мария Бурова. Она режиссер, вместе со мной.

- “Кроткая”. Но как она к вам вдруг пришла?

- Однажды я пригласил не на репетицию актрису, а на репетицию, но в кафе. Мы сели и поговорили… с Викторией Костюхиной. Мы поговорили. Я ей рассказал о себе, рассказал о Питере. Она почувствовала это, и я сказал “Ну, теперь возьми текст”.

- Что вы ей рассказали о Питере? То есть, вы ее обольстили?

- Ну, безусловно. Конечно. Вне искушения не существует ни-че-го.

- Ничего?

- Ничего.

- А искушение? Вот это интересно. Ведь это тоже про Кроткую? Вы обольстили ее, потому что вам захотелось эту жизнь воплотить?

- Да, мне хотелось всю свою мысль, всю свою жизнь, все свои питерские ощущения воплотить вот в этой белокурой девочке маленькой.

- И что вас привлекло в ней?

- В актрисе?

- Да.

- Чистота, дарование, мозги.

- А что вы рассказывали ей о Питере? Вот вы начали ее искушать, обольщать – это же такая замечательная игра. Как вы это делали?

- Я ей рассказывал о Питере, как о живом существе. Это действительно живой город – он может выбросить человека из себя, может вернуть в себя. Эта история не могла произойти нигде…

- Еще одно фантастическое существо. Их три.

- И у меня в спектакле будет небольшой видеоряд. Я не могу сказать видеоряд, но будет несколько слайдов, фотографий… кусочек неба, снятый с земли, питерские эти колодцы… И вот кусочек неба… там, далеко-далеко, в глубине фотографии будет виден. Я сам снимал эти питерские колодцы, и мне фотографы питерские помогли, предоставили несколько фотографий.

- То есть, это полноправный, словно еще один актер.

- Да, слово “Северная Пальмира”, это же не случайная фраза. Это Пальмира, где холодно. Это Турин, где снег. Да? Это же не Венеция, хотя и здесь каналов очень много. Я скажу даже так – Венеция, где лед. Понимаете?

- Да.

- Этот город основан там, где климат совсем не для этого города. Ну, вы себе даже не представляете, какие домыслы… Я каюсь, это совершенно безответственное мнение мое. Но люди, которые родились там, или живут там подолгу, они живут в холоде, в замерзшей Венеции. Вы понимаете? Это должно на себе сказаться. Я когда гуляю иногда по Москве, в очень-очень жаркие дни – и мне так нравится, я так люблю этих мальчишек и девечонок, которые… ну, если это все пристойно… да и, не важно, даже если непристойно – пьют пиво, и болтают, веселятся на лавочках… мне так нравится! Думаю: “Как им хорошо! Они как в Риме хотят быть!”. Но я этих девочек в кратчайших юбочках вижу и когда -20. Им все равно этого хочется. Мы же европейцы по своему желанию. Да? А живем на территории, в кторой нельзя себе, как в Риме, развалиться и болтать… пиво, там… кока-колу, еще чего…

- И тогда, что? Значит, мы люди сломанные все?

- Думаю, да.

- То есть, мы должны жить сообразно законам, в которых мы рождены? Мы должны научиться в этом жить, но мы не умеем.

- Да, потому что нас ничего не греет. Нас греет что-то с Европы.

- Чужое все?

- Чужое.

- Свое не любим.

- Свое не любим, потому что свое спрятано очень далеко. Свое не любим…

- Но, вот Кроткая… опять возвращаясь… дальше, что с ней?

- Для меня хороший актер – это тот, который может биологически сопереживать просто написанному факту. Этой девочке… а тут не важно, чего… Для меня совсем не актер, который - “Я знаю, как это играть. Я сам все это прожил”.Это совсем не актер. Понимаете, что я сказал, да?

- Да-да, то есть, нужно забыть в каком-то смысле, что ты играющий человек.

- Вика принадлежит к тем людям, когда просто рассказывая про судьбу какого-то человека, она ее не слишком принимает близко Она уже рядом. Потому, что у хорошего человека с разработанной психикой, опытом, образованием, на своем уровне обязательно существует такое понятие как сострадание что ли, мгновенное понятие сострадания. Понимаете? Для меня не является ценностью, например, высказывание актера, который говорит “Позвольте, господин режиссер, но ведь я этого никогда не проживал, давайте объясним, в чем там дело, как там, что там делать.” Для меня не является это вообще, ну как-то, справедливым высказыванием. Я от таких бегу актеров.

- Для вас важно, чтобы мгновенно прониклись?

- Мгновенно! То есть, как будто уже там было. Поскольку в человеке уже есть все. Все! И свет, и тьма.

- Он должен вот эти клапаны просто нажать…

- Да! Как говорил Олег Павлович Табаков: “Кнопочки нажимайте на своем баяне!”. Примитивно, но правильно.

- Беда в том, что мы не знаем, где какая кнопочка находится.

- Я думаю, что мы все знаем, какая кнопочка где находится. Просто так привыкла сегодняшняя школа российского театра – нажимать кнопочки – вы знаете, тоника, доминанта, терция. Все! Больше ничего не нажимают. Кнопочки – украл, выпил, в тюрьму! Другие кнопочки не нажимают. Понимаете, как они делят артистов – который эти четыре-пять кнопочек знает и который не знает. Вы представляете, что за уровень актерства – который еще не знает этих кнопочек? Все таки, в это смысле есть какая-то амбиция художественная? Васильев нам наказал – играть только о чем-то серьезном. О чем-то большом. Пусть это будет разухабистая игра, но она о чем-то большом. А не о чем-то маленьком. Совсем не о чем-то маленьком. И поэтому, кнопочки совсем не те.

- О чем “Кроткая” – история, то?

- О невозможности вернуться в гармонию, если ты стоишь на какой-то точке всего мира. Вот если мир наш находится… Я сложно скажу, но пожалуйста, вы как-то поймите меня. Мир наш находится на невидимой траектории, и на невидимой нити энергетической. Начинается от тьмы, до света. Вот на этой территории находится мир. Человек, который однажды остановился в этом бассейне, да? Ну, потому что он святым не может быть, а Тьмой он не хочет быть… ну, где-то он остановился, как, условно, средний класс. Где-то остановился – не бегает, не отталкивается, как пловцы от края бассейна, чтобы потом бежать в противоположную сторону.

- Как-то замер.

- Да. А как-то замер.

- Примирился.

- Примирился демонстративно – ну, чтобы не быть плохим, чтобы не быть святым – потому, что это невозможно, и так далее… в нем перестали раскачиваться всякие различные энергии, да? Разных оттенков цветовых. Так вот – если взять и встретить, искусственно соединить двух остановившихся людей – это будет катастрофа. Это 99% современных семей – и только в одном случае из 1000 это интересно. Да?

- Да.

- А теперь возьмем – почему семьи? Потому, что взяли где-то посередке остановившихся людей, да? Ни вашим, ни нашим. Ну, то, что мы называем средним классом. Представляете, как Господу тяжело – потому что это же провисает в этом месте! Там скопилось. Он коленкой, наверное, подталкивает – это невероятно тяжело! А теперь представьте, что мы искусственно и художественно, или как хотите, соединим, ну, каких-то крайных людей. Понимаете?

- Угу…  

- Ну, представьте себе диалог между киллером и снайпером. Понимаете, да? Представьте себе диалог между ангелом и патриархом. Да? Не между бухгалтером и экономистом, не между безбилетным и кондуктором, а вот в этих категориях. Так вот представьте себе диалог кротости и гордыни. Вот о чем – невозможно вернуться в движение. Это разрушит, понимаете? То, что находится в серединке, то, что я называю средним классом – они разрушаются и это же незаметно, что они разрушаются.

- Угу…

- И вот там они разрушенные-разрушенные-разрушенные, но они разрушенные по какой-то структуре своей, да? Или структура какая-то уже другая, болезненная структура. Но это же незаметно. Это же незаметно для физической и социальной жизни.

- Здесь…

- А здесь очень сильно заметно. И поэтому люди выбрасываются в окно, а здесь разводятся. Условно. А могут и не разводиться, просто не разговаривать. Понимаете? Просто поругаться и еще там до следующего 8-го марта не разговаривать. То есть это те же самые ситуации, но, как вам сказать, на мышином уровне.

- Напрасность жизни?

- Понимаете? Вот я скажу вам еще раз. Как вы думаете – встретиться со своим идеалом – это хорошо или плохо?

- Страшно.

- Ну, конечно, он тебя не признает. Кому ты нужен, такой? Он же идеал, и твой идеал – значит, это не ты. Так вот, придти к этому господину – это встретиться со своим идеалом. Потому, что он об этом же мечтал. Страшно? Ну, Достоевский не радостный писатель.

- Нет…

- Он так вопрос задаст, что жить уже не хочется. Не то, что отвечать – просто жить не хочется.

- Это же все признают, что он – космос?

- Да. А князь Мышкин – тоже, ведь, не радостный?

- Да. Достоевский космос, и признают его все. Так значит надо себе представить, что Природа, которая, по Чехову, равнодушно взирает на наши такие мятущиеся судьбы – тоже не радостна? Больше радости-то нет. Например, православие призывает к смирению. Кто-то к пониманию, какая-то другая конфессия. Какая-то другая конфессия к борьбе с этим. Понимаете, в чем дело? Есть какие-то конфессии, которые призывают к радости? Боюсь, будет прав Сократ: “Вместе со мной умирает последняя радостная философия”.

- Театр – это все-таки свет?

- СВЕТ! Это не может быть не Свет. Театр, который не Свет, а зеркало – это ужас! Это преступление. Вы представьте себе – вы приходите и смотрите в зеркало за собственные деньги. Мало того, вы не смотрите в зеркало за собственные деньги, а зеркало вам немножко подсочинит, как вы выглядите. Это же вообще не имеет никакого отношения к искусству и к творчеству. Это имеет отношение к зарабатыванию денег.

- Театр, все-таки Свет?

- Театр – Свет!  

  

                                  

Категория: Культурный слой | Просмотров: 575 | Добавил: sumin | Теги: Ф.Достоевский, Игорь Лысов, театр-студия | Рейтинг: 5.0/1

Похожие материалы
Всего комментариев: 2
avatar
1
А источник есть? Откуда взять интервью? smile
avatar
2
Это запись с радио... мы его перевели в текст!!
avatar
Афиша

 Открытая лекция

 Литературный петанк

 Презентация Графита в ПЕнзе

 5-й фестиваль поэзии Поволжья

 Лекция о С.Кржижановском

 Книга Андрея Князева

 Экскурсия на Шелудяк

 Лекция Сергея Сумина

 Презентация "Графита"

 Лекция о жанре антиутопии


Теги

Форма входа

Поиск
Календарь
«  Ноябрь 2014  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Ссылки
Литературный сайт Сергея Сумина
Живой Журнал поэзии
Хостинг от uCoz
Статистика
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0